До чего довёл планету этот фигляр Наделла: виндофон на вторичном рынке никому не всрался.

Впервые за долгие годы, а как бы не десятилетия, приобщился сахарной ваты, и в процессе осознал, что интересного в ней на достигнутом этапе жизненного пути гораздо менее, нежели казалось допрежь.

Также понял, что нахождение в толпе среди довольно неряшливо организованного «народного гуляния» вызывает далеко не самые приятные чувства и некое даже смутное нежелание состоять в этнической связи с окружающими на этаком, как бы сказать, пике их этнического самоосознания, что ли: когда люди, коим дóлжно бы соответствовать времени, вытаскивают, напротив, из глубин все эти частушки, кокошники и скоморошество с подвизгиваниями, удивительным образом запечатлевая сии процессы при помощи своих смартфонов.

Хтоническая, впрочем, грязь раннемартовского парка времени тоже соответствовала не шибко.

Вот написал какого-то чёрта Фёдор Иваныч про эту «особенную стать», а все и рады.

Состоялось-таки долгожданное угорание по спорту, совмещённое с тешеньем за границами ср. р. — Тартуский веломарафон. Хоть и в слабой категории (40 км) я участвовал, но тем не менее праздник весьма удался, вот это вот замечательное ощущение, когда толпою катишься по сентябрьским эстонским хуторским полям и перелескам, многого стоит.

Чуть подпортили общее впечатление поставленные в передние группы на старте люди, не могущие ездить в горочку: на подъёмах, которые следовало бы пролетать ходом (а уж особенно по синглоспидной привычке моей), случалось немало затыков по вине вот этих вот граждан, а так как дорожки не слишком широки, то и обогнать было крайне затруднительно; считаю, минут десять точно я из-за них привёз, если не пятнадцать.

В итоге получилось 1:47:46 и 540-е место (из 1950), отставание от лидера 31:47. По контрольным точкам шёл 582-м (9,9 км), 527-м (18,7 км) и 497-м (29,6 км), стартовав примерно в начале второй тысячи, но в конце немножко подсдал. Опять же, думаю, если бы не тормоза на подъёмах, картина была бы совсем иной.

Организация мероприятия была на крайне высоком уровне, очень понравилось всё — умно, ответственно и чётко.

В следующий раз надо готовиться к полному марафону, 89 км, и стремиться к первым местам, хо-хо.

Мне вот даже муху, летающую сейчас вокруг стола, убивать не хочется, она же живая и хорошая, у неё свои дела какие-то, пусть тешится, недолог муший век.
Люди вот в основном злое никчёмное говно, а звери всякие чудо как хороши.

И композитор поднял взгляд
И добрым голосом ответил:
«Еловых шишек аромат —
Вот отчего я, Дагни, весел!»

Паустовский об этом, конечно, ничего не писал, а стоило бы.

Однажды в студёную зимнюю пору я начал делиться. Был сильный митоз.

Очень смешно, как в случае, когда появляется что-то новое, люди, которые жили и жили без него, начинают им пользоваться и яростно, истово отрицать старое; пример — велосипедисты, ездившие-ездившие на 26 дюймах, ну там, может, соревнования выигрывавшие или походы по полтыщи проезжавшие, а потом распробовавшие 29 или 27,5: мнение меняется полярно — «двадцать шестые колёса — для гномов!» и всё такое прочее.

Печаль же этой истории в том, что скоро небось на 26 и не найти ничего будет толком.

Повсеместное вот это культивирование совка, даже и особенно в продуктах питания — мол, у нас тут ГОСТ 1989 года, советские рецепты, всё такое. Пока разумный мир движется вперёд, к прогрессу, этим кретинам ничего не кажется более правильным, чем дрочить на совок. Говно же ваш лимонад «Буратино», чуваки.

Крайне замечательно в субботу с утра одолел пятьдесят восемь километров асфальтовых холмов, не слезая с седла. Этакий первый блин, конечно, средняя скорость оказалась лишь 25,2 км/ч, но лиха беда начало, предполагаю. Трасса от Грузина до Репина и рельефом хороша, и не слишком большим количеством машин, и асфальтом (кроме места возле песчаного карьера, там всё плохо). Адский, чудовищный подъём возле Стеклянного — превосходное испытание выносливости.

Теперь надо продолжать, КОМ в «Страве» сам себя не получит.

Когда-то писал тут про важный запах мяты, но есть ведь и ещё один, дуалистичный отталкивающе-притягательный — запах, как ни смешно, выхлопа дизеля тепловоза, увозящего в Костомукшу поезд 349/350. Неисчислимые вереницы воспоминаний, ощущений и предвкушений моментально всплывают в голове. Карелия как этакое место силы, получается, что ли.

— Следует думать нам всем о спасенье души. Бесы не дремлют. Огромен соблазн искуситься.
— Вы полагаете, следует чаще креститься?
— Я полагаю, что следует реже грешить.

Идея для развлечения: поехать в Ямало-ненецкий автономный округ на станцию Харп, чтобы сфотографироваться там на фоне названия с бутылкой пива Harp. Уехать, не произнеся ни слова более.

Ах да, когда-нибудь надо написать эссе о так называемом «феномене встречной полосы» — это когда едешь на велосипеде по грейдеру или просёлку, и обязательнейшим образом кажется, что левая сторона дороги ровнее и удобнее; что любопытно — то же работает и в обратную сторону, то есть феномен налицо.

Собственно, вот и всё эссе, делов-то.

Или вот ещё одна маленькая особенность: залётные финны объезжают велосипедистов, высовываясь наполовину или полностью на встречную полосу даже порой и через сплошную, жители же этой Великой Страны словно бы соревнуются, кто проедет ближе к твоим боковым сумкам, да притом и желательно скорость иметь ну хотя бы шестьдесят километров в час, уж не меньше.

В общем, да, я довольно много вынес из этого ОБ.

А ещё было здорово, когда утром, перед посадкой в поезд, в Алатту пошёл снег.

А ещё, конечно, было смешно, когда этот элисенваарский житель, сидя посреди говна и развалин, рассуждал, мол, ух как хорошо, что Сталин нам Карелию-то отвоевал.

Ещё очень смешны и глупы сайты, вернее, даже не сайты, а вот именно сам этот подход — присобачивать цифры к подборкам чего угодно для якобы повышения интереса, все эти «25 смс от ваших странных друзей», «30 лучших фотографий по версии журнала GOVNEAU», стремление подогнать, загнать и определить рамки неких типов. Уж о паразитировании на высосанных из пальца «противостояниях» вроде «айос/андроид» (кстати, оба говно, а винда молодец), «котики/пёсики» и особенно «интроверты/экстраверты» и говорить нечего, тут-то доморощенные дипломанты диванных психологических докторантур позволяют себе развернуться во весь рост.

В целом — тошнотворное говно, следует избегать соприкосновения.

Короче, надо взять литр виски, любимые диски и поехать в Палдиски, у меня были там вписки.

А если младенец рождается в 00:01 1 января в самолёте, летящем из Хабаровска, но рождается плохоньким и мрёт где-либо над Уралом, где НГ ещё не наступил, у него даты жизни будут наоборот? То есть 2014—2013?

Пожалуй, никогда бы не смог работать в конторе, где в ходу слова вроде «дедлайн», «эвент» и особенно тошнотворное «тимбилдинг» (и слово мерзкое, и процесс сам). Однажды был в таком месте, и на третий день был во время еженедельного митинга представлен команде под аплодисменты. На четвёртый же день остался дома, и более в той конторе меня не видели; ну не митинг с тимбилдингом стали причиною, но и они роль сыграли.

В кабинете сидит Иванов. Перед ним пачка листов бумаги, в углу кабинета статуи Давида Микеланджело и стандартной девушки с веслом. Входит Карпов.
Карпов (указывая на Давида). Это оригинал?
Иванов. Нет, это макет.
Карпов (указывая на девушку с веслом). И это макет?
Иванов. Нет, это оригинал.
Карпов (указывая на пачку бумаги). А это тогда что?
Иванов. А это оригинал-макет.

Что-то из рубрики про пидарасов и дартаньянов, пожалуй; но вот поездишь по необходимости в маршрутке, ведомой ублюдком (а других ведь нет), и сам себя тоже немножко ублюдком чувствуешь, как будто это ты скакал промеж рядов без обозначения манёвра поворотником, как будто ты трогался на «уже-почти-не-красный» и трындел по телефону.

Вообще вот так по наблюдениям я, кажется, один в этом городе при виде мигающего зелёного на светофоре начинаю притормаживать, а не поддаю газу, и один я знаю, что жёлтый — запрещающий сигнал, и один еду с соблюдением ограничения скорости безо всяких «плюс десять» и «плюс двадцать» даже по набережным, один перед поездкой нацепляю на ухо bluetooth-гарнитуру (иногда забываю, но редко, правда). А вокруг нескончаемая армада слепошарых мудаков и безмозглого говна, и что с этим делать, вообще ума не приложу, потому что всем плевать, даже тем, кому по долгу службы не должно; впрочем, какой там «долг службы», громкие слова из прошлого, лишь бы карман набить, а там трава не расти и хоть потоп; ко всем относится опять-таки. Так что хоть весь обпристёгивайся ремнями и обвключайся фар, пресловутое «начинание с себя», как обычно, не сработает, страна у нас не той системы.

И вот с одной стороны «что посеешь, то и пожнёшь», а с другой — «посеяв ветер, пожнёшь бурю». Что-то из этого ложно, получается.

Кроме запахов, важны ещё и звуки. Вот, например, звуки левашовских Ан-12/26, кружащих предосенними вечерами над домом. А выходишь так на крыльцо или в сад с кружкой именно что мятного чая в руках, и тут летают они. И темнеет, и видны огни в разрывах облаков: красный слева, зелёный справа и белый мигающий на фюзеляже. И так хорошо-хорошо, даже объяснить не могу.

Среди многообразия запахов этого сомнительного мира особенно ярок и важен запах мяты. Даже в другом городе, даже в другой стране — стоит мне его ощутить, и время останавливается; вокруг то ли август, то ли октябрь, звёзд полно небо, пар изо рта немножко, и от кружки с чаем — больше; и стоишь один в такой тишине, и в общем-то, толком ничего и не надо, только чтобы оставалось вот это сейчас — и обусловленные миром ценности общения с людьми кажутся в этот момент особенно ничтожными, не надо никого, зачем? — ведь мята в чае, и тёмная вокруг ночь, и всё хорошо-хорошо, и только так и надо.

Испытываю непреодолимую и ничем не обусловленную идиосинкразию к городу Пензе и всему, что с ним связано.

Любопытно, как то, что, в принципе, и не важно было вовсе, запоминается почему-то порой очень ярко. Вот зачем мне, казалось бы, помнить тот октябрьский день, когда я поехал было к руинам силотворовского завода, но не осилил разлившийся ручей, встал возле него и нечастыми глотками под тем вот кристальным небом пил «Раддлз Каунти»? А тем не менее — чётко помню. А гораздо вроде бы более важные вещи как-то размываются и забываются; странно.

Я не читал ни Берроуза, ни Уэлша, ни Паланика.
Этим заявлением может быть вызвана паника.
Зато я читал Платонова, Шефнера и Пильняка —
Этим заявлением она не будет вызвана наверняка.

Мир не то чтоб меняется резко, мы меняемся в мире, и нам
Иногда так не хочется в утреннем холоде просыпаться,
Что на всё готовы, чтоб только сейчас/здесь вдвоём остаться,
И порвать свою гордость можем публично, за счастья грамм.
Мы ж с тобою останемся, вот оно, счастье, лишь слово, два, и
Из-под старой осенней травы уже вот пробивается новая, свежая.
И смехом звенят на прямых, а в поворотах стонут трамваи.
Смотри, мы дожили до мая уже, а сердца горячи по-прежнему.

А на набережной, где река в несвободу камней закована,
Так тепло, всё нагрето солнцем, и ветер твои волосы гладит.
Был бы то век девятнадцатый, я б писал стихи для тебя в тетради,
Полные пошлых слов — там «восхитительна», тут «очарованный».

Но уже двадцать первый, ага. И твои обычные кент-единица
И орбит-лайм, как всегда, с тобою, и sms-ки вместо тетрадки,
А туда не влезают стихи, оттого так и сложно тебе присниться.
Только утро встречаем рядом мы. Рядом, вот ведь как. Всё в порядке.
Остаёмся. Как просто жить. Нас с тобою не делят надвое
Ни пространство, ни время, мы – знаешь, мы – некуда ближе.
Стой, замри, вот ты в кадре, улыбка, вот так вот и надо, и
Всё-всё-всё впереди. Всё хорошее. Я сейчас это вижу.

А с балкона видно, как где-то внизу растекается время лужей,
И был бы век восемнадцатый, время войн, дуэлей и света,
Я хранил бы прядь в медальоне. Ты бы – письма мои за корсетом.
Всё бы было… да чёрт побери, всё бы было ни лучше ни хуже.

В дым уходит закат. И кончается сказочный вечер.
Крепкий чай со смородиной. Жаркий и терпкий, как ты.
Разговор обо всём, что нам важно. Не первая встреча.
Догорает в камине апрель. Мы дошли до черты,
За которой уже мы не сможем ни сделать, как было,
Ни остаться на месте. Теперь можно только вперёд.
Мы прорвёмся. И вынем из мыслей всё то, что застыло.
Мы из августа. Жар наш сильнее, чем мартовский лёд.