Среди многообразия запахов этого сомнительного мира особенно ярок и важен запах мяты. Даже в другом городе, даже в другой стране — стоит мне его ощутить, и время останавливается; вокруг то ли август, то ли октябрь, звёзд полно небо, пар изо рта немножко, и от кружки с чаем — больше; и стоишь один в такой тишине, и в общем-то, толком ничего и не надо, только чтобы оставалось вот это сейчас — и обусловленные миром ценности общения с людьми кажутся в этот момент особенно ничтожными, не надо никого, зачем? — ведь мята в чае, и тёмная вокруг ночь, и всё хорошо-хорошо, и только так и надо.

Испытываю непреодолимую и ничем не обусловленную идиосинкразию к городу Пензе и всему, что с ним связано.

Любопытно, как то, что, в принципе, и не важно было вовсе, запоминается почему-то порой очень ярко. Вот зачем мне, казалось бы, помнить тот октябрьский день, когда я поехал было к руинам силотворовского завода, но не осилил разлившийся ручей, встал возле него и нечастыми глотками под тем вот кристальным небом пил «Раддлз Каунти»? А тем не менее — чётко помню. А гораздо вроде бы более важные вещи как-то размываются и забываются; странно.

Я не читал ни Берроуза, ни Уэлша, ни Паланика.
Этим заявлением может быть вызвана паника.
Зато я читал Платонова, Шефнера и Пильняка —
Этим заявлением она не будет вызвана наверняка.

Мир не то чтоб меняется резко, мы меняемся в мире, и нам
Иногда так не хочется в утреннем холоде просыпаться,
Что на всё готовы, чтоб только сейчас/здесь вдвоём остаться,
И порвать свою гордость можем публично, за счастья грамм.
Мы ж с тобою останемся, вот оно, счастье, лишь слово, два, и
Из-под старой осенней травы уже вот пробивается новая, свежая.
И смехом звенят на прямых, а в поворотах стонут трамваи.
Смотри, мы дожили до мая уже, а сердца горячи по-прежнему.

А на набережной, где река в несвободу камней закована,
Так тепло, всё нагрето солнцем, и ветер твои волосы гладит.
Был бы то век девятнадцатый, я б писал стихи для тебя в тетради,
Полные пошлых слов — там «восхитительна», тут «очарованный».

Но уже двадцать первый, ага. И твои обычные кент-единица
И орбит-лайм, как всегда, с тобою, и sms-ки вместо тетрадки,
А туда не влезают стихи, оттого так и сложно тебе присниться.
Только утро встречаем рядом мы. Рядом, вот ведь как. Всё в порядке.
Остаёмся. Как просто жить. Нас с тобою не делят надвое
Ни пространство, ни время, мы – знаешь, мы – некуда ближе.
Стой, замри, вот ты в кадре, улыбка, вот так вот и надо, и
Всё-всё-всё впереди. Всё хорошее. Я сейчас это вижу.

А с балкона видно, как где-то внизу растекается время лужей,
И был бы век восемнадцатый, время войн, дуэлей и света,
Я хранил бы прядь в медальоне. Ты бы – письма мои за корсетом.
Всё бы было… да чёрт побери, всё бы было ни лучше ни хуже.

В дым уходит закат. И кончается сказочный вечер.
Крепкий чай со смородиной. Жаркий и терпкий, как ты.
Разговор обо всём, что нам важно. Не первая встреча.
Догорает в камине апрель. Мы дошли до черты,
За которой уже мы не сможем ни сделать, как было,
Ни остаться на месте. Теперь можно только вперёд.
Мы прорвёмся. И вынем из мыслей всё то, что застыло.
Мы из августа. Жар наш сильнее, чем мартовский лёд.